Лариса Бортник

Когда у меня появилась своя галерея «Ласандр-арт», я смогла делать выставки такими,

какими хочу. И стала приглашать на персональные выставки тех художников, кто мне нравился, чье творчество мне по душе. Особую симпатию я питала к тем, кто писал с натуры. Потому что я жила в то время, когда хорошая живопись базировалась на постулате о «верности жизненной правде”. Натурные этюды были очень ценны для меня лично. Потому что в этом я видела живой контакт художника с природой. Чтобы понимать художника, который пишет с натуры, надо представить себе человека, который очень любит природу. Потому что иначе не заставишь человека просто сидеть и изображать природу. Зачем? Есть фотоаппарат, который очень четко делает изображение. А художник, когда он пишет с натуры, он любит каждый кустик, каждое дерево, он любит море, небо. И всё, что перед ним, он с любовью переносит на холст. И эта любовь оседает на полотне очень живым отношением. И потом передается зрителю. Я это всегда чувствовала. Мне это всегда нравилось. Конечно, художники писали и большие полотна на какую-либо заданную тему и вкладывали в них свое мастерство и душу. Но это был, как правило, государственный заказ для музеев и официальных учреждений. А всё, что художники писали на природе, вот это было это для души. Это для себя. Это даже и не для продажи, потому что в советское время невозможно было продавать.

Именно из таких свежих, натурных, по большей части односеансных этюдов я делала персональные выставки любимых художников.

 А когда стали рассматривать школьное выпускное фото класса, в котором он учился, я вдруг там увидела себя. Но Васи на той фотографии не было, потому что он после восьмого класса поступил в художественное училище имени Глебова. Я помнила, что у нас в классе был Вася Хмелевский. Но не

подозревала, что это и есть тот самый художник, с которым потом мне довелось встречаться во Дворце искусства. Это было потрясением для меня. И я до сих пор помню этот момент, когда вдруг обнаружилась незримая связь, которая привела меня к этой выставке Васиных работ. Получается, мы с Васей Хмелевским дважды в жизни разминулись перед тем, как встретиться в выставочном зале галереи.

Б:- Если говорить о творчестве Василия Хмелевского, то он был среди художников, любителей пленэра - Константина Качана, Николая Исаёнка, Валерия Юзвука. Их ещё называли «хмызняками». Потому что они часто писали кусты на окраине леса - хмыз, который по осени становится немножко фиолетовыми. Среди зелени появляется такая легкая дымка, туманная пелена, которую эти художники умели изображать. Это удивительное состояние! Я думаю, что это и есть белорусский импрессионизм в самом тонком и эмоциональном проявлении, характерном для нашей природы. Художники ловили момент, когда зелень меняет свой окрас благодаря воздуху. То есть они писали воздух. Как и русские, и французские импрессионисты, они писали не столько сами предметы, сколько среду вокруг этих предметов. И передавали тем самым впечатление от них за счет колористической вибрации воздушного пространства. В этом суть импрессионизма.

К:- Натюрморты, пейзажи, этюды... Как раз этюды, по-моему, самая звонкая часть его

творчества.

Б:- Да, это самое ценное. Это то, чем он дорожил, что любил. В них - состояние природы, которое он умел улавливать.

К:- Ещё одну деталь хочу обсудить. Он старался этюды поместить в такие своеобразные

большие паспарту из ДВП, тонированные. В этом есть какой-то замысел? 

Б:- Я подозреваю, что это не замысел, а отсутствие хороших оформительских

материалов. Хотя смысл в этом тоже есть. Ведь для  этюда небольшого формата в раме

не хватает пространства, а паспарту его добавляет. Не было возможности изготовить

хорошее паспарту, а Васе хотелось обрамление сделать более просторным, чтобы природа не была зажата в рамочку. Вот он и вырезал паспарту из ДВП, и красил его. Были бы хорошие материалы, он точно не занимался бы этим. Я так думаю.

К:- Хорошо. Спасибо!