Алексей
Пантюк-Жуковский

Алексей Пантюк-Жуковский, художник

ПЖ:- Вася был замечательным живописцем. Рассматривая сейчас его работы, видишь, каким он мог стать интересным, значительным художником. Именно живописцем, который любит цвет, его сложные замесы и тонкую гармонию их отношений. Он не раскрашивал - он писал”.

К:- Что было интересно вам с Хмелевским, что у вас было общего во время учебы в училище?

ПЖ:- Если речь вести о художественном училище имени Глебова, то я туда пришел из деревни после девяти классов и до той поры не учился ни в каких художественных школах, студиях. Такого я не знал. Приехал в Минск, пришел и сдал экзамены на отлично, и поступил в художественное училище. У меня в моей группе был преподавателем Выходцев, а у Васи Хмелевского был Малишевский.

Вася ж - минчанин. И, мне кажется, он занимался в каких-то студиях или школах и подготовку перед поступлением имел. А я такой подготовки не имел. Мы в обучении здесь с ним мало пересекались. Мы с ним пересеклись при поступлении в институт на станковую живопись. Тогда впервые разрешили выпускникам художественного училища всем желающим поступать без рекомендаций. А до нас, нашим предшественникам не давали возможности всем поступать, а шел отбор в самом училище: кто имеет право поступать, а кто - нет. А в наш выпуск уже всем разрешили. Поэтому на живопись поступали более десяти человек на одно место.

К:- Такой был конкурс?

ПЖ:- Да, брали 5-6 человек, а поступало более 60, почти 70 человек на отделение станковая живопись. Вася не в моей группе был при поступлении. Я тогда с Сашкой Булатом был в одной группе. А Вася в другой мастерской сдавал экзамены. Несколько мастерских было. Поэтому когда сдавали постановку на экзаменах, то нам было очень неудобно, тесно, мы мешали друг другу. Между мольбертов чуть-чуть было видно то, то надо было рисовать. Малое помещение. Сдавали мы экзамены в новом корпусе.

К:- Оба поступили?

ПЖ:- Да, оба. Я поступил. Он поступил. Из нашего училища ещё Сашка Булат поступил. Катя Зайцева, дочка народного художника Зайцева. Она сейчас Тюрина - вышла замуж за инженера Тюрина. Это наш первый курс. Смоляк Андрей. Сидоркин Валера. Наш первый курс - шесть человек. Меня взяли кандидатом. Потому что историю КПСС я сдал на тройку.

И боялся, что меня Тихоновец Валера потеснит. Потому что он шел вслед за мной по баллам. А он был после службы в армии, и у него было преимущество. Но посмотрели, что у меня больше баллов. И меня Крохалев взял кандидатом. Я сессию сдал на отлично, получил стипендию и был зачислен полноправным студентом. Это после первого семестра.

Вася, понятно, прошел в училище школу Малишевского. И он сам живописцем был по нутру. Как Малишевский любил палитру, любил замесы из красок на палитре, живые такие, так и у Васи живопись была многоцветная. Вася любил краски замешивать, искать оттенки. Переписывал много. Сегодя, смотришь, всё написано, всё здорово, всё ярко, свет, тень, полутона, рефлексы - всё нормально. Нет, приходит Вася и мастихином всё снимает. Это в целом школа нашего института - топтание на одном месте. Мне кажется, наши художники-педагоги давали нам вволю этого топтания - поиска красок, а не методику самой живописи.

Монументалисты немного больше владеют методикой живописи, потому что им нужно роспись делать, копии делать, прописки обобщенные, тона, полутона выводить. А у нас такой импрессион. Сегодня солнце светит, рефлексы яркого дня, мы и лупим эти рефлексы. А завтра хмурый день, и мы всё переписываем. Вот такая у нас была учёба. Хотя Громыко пробовал нам рассказывать о красках - такие неаполитанские назовёт, которых у нас никогда и не было. А он ими подкладки делал, лесировки прокладывал, когда свои картины писал. А потом посмотрит на наши палитры:”Ой, какими красками вы пишете!” “Кажется таким же, как и у вас - из магазина”. А у него, наверное, французские или ещё какие-то были краски. Отличались.

А насчёт Васи… Он отличался живописью. Своим импрессионом. Своеобразным.

К:- А он, подождите, учился у Данцига?

ПЖ:- Нет, первый курс мы учились у Хаима Лившица. Второй курс - у Бориса Аракчеева. Третий курс учились у Натана Воронова. Четвёртый курс - снова Воронов пришёл к нам. Потом он заболел, пришёл Май Данциг. Когда Воронов вернулся из больницы, то они вдвоём стали преподавать. Причём это же полярные художники: один - импрессионист северного европейского импрессионизма - английского, голандского, не французского. А Данциг - новый модернист. В то время так правильно было бы назвать его живопись. Хлёсткая, напористая. От рисунка - суровый стиль. Он иначе давал нам тень писать, соотношения определять. Живей и ярче. А Воронов - другой. Даже когда они вдвоём приходили в мастерскую, то между ними споры начинались. О живописи. К каждому из нас подходили:”Вот здесь так надо…” А Воронов иное советует:”Это пусть будет, а вот это надо убрать”. И мы пошли к Крохалеву и попросили:” Мы у Воронова год отучились, а четвёртый курс пусть Данциг ведёт”. Потому что Крохалев всегда пятый курс брал. А шестой - уже диплом. И мы тогда у каждого из них по году поучились. Тогда уже такая система была в нашем институте. Мы сказали:”Всех вас мы уважаем. И мы хотели б от каждого из вас что-то взять”. Тем более, что Воронов уже был болен, после операции снова лёг в больницу. И потом уже не приходил, плохо ему было, а через пару месяцев он умер. Так получилось. И четвёртый курс полноценно вёл Май Вольфович Данциг. Он был моложе. Энергичный. Заходил в мастерскую будто свежий ветер. Так мы все его воспринимали - живо.

Вася был особенным по характеру. Он мог слушать советы Лившица, Аракчеева и того же Данцига и при этом тихонько ругнуться: мол, не мешай. ”Я так вижу, я так пишу, я так знаю”. Он обычно был в своём настроении. А нам было присуще внимание к советам и стремление исполнить их. Во всяком случае мы были более послушными. А он был такой напористый. Если что не по нему, замечание делает художник-преподаватель “Тут, Вася, переделай, перепиши”, то он мог послушать, а потом махнуть рукой и дальше писать так, как сам хочет. Крохалеву всегда нравилась Васина живопись. Он приходил и, можно сказать, балдел от неё: ”Вася, ты молодец! Только здесь немного розовей сделай при постановке, а здесь больше фиолетового”. Правда, Вася по-своему и к этому относился. Немного грубоватым был. Была у него такая натура борцовская - он вольной борьбой занимался. И сам такой как шкаф. Напористый. Когда идёт навстречу - отступи.

К:- Подождите. А я фигуративных работ Хмелевского не встречал. Они ж были?

ПЖ:- Мы писали постановки. Портреты с руками, фигуры. Писали, безусловно. Просто как-то, возможно, они разошлись. Постановки были. Это мы - иногородние - не знали, что делать с нашими работами: завезёшь их в деревню, а там они пропали, и не знаешь, куда они делись. А он - минчанин. И минчане знали, как с этим обойтись. Вася писал постановки.

ПЖ:- Диплом мы с ним делали в одной мастерской. На мансардах. На проспекте. В дипломной работе я брал свою “Картошку” - один из вариантов. А он взял тему партизан. Но у него не пошла многофигурная тема. Тогда он просто взял женщину-партизанку над колыбелью. Наклонилась она и баюкает дитя. Гильзы вместо игрушек над ребёнком звенят. Вот такая фигура была. Телега на заднем плане.Такая уже композиция. У него тяжеловато шло. Хотя и мне выговор объявили. Неизвестно за что. Я сделал три варианта “Картошки”. Три планшета два на полтора метра. Углём картоны написал. Пришла комиссия: ”Вот молодец!” А Васи как раз не было. “Давай будет твоё смотреть. Молодец! Столько сделал! Выбирай любой вариант из трёх”. А потом Стельмашонок - он монументалист ленинградский, окончил вроде бы Мухинку, не Репинку. Сказал:”Сейчас картошку в колхозах иначе хранят - в бетонных хранилищах, а ты по полю рассыпал. Тогда и другие начали ему поддакивать. Недавно одобряли, всё на “ура” шло, любой вариант можешь писать, а тут начали критиковать. Я стою, даже слёзы на глазах. Тогда им и говорю:”Уже не понимаю, что вы от меня хотите. Оставьте меня, дайте самому подумать”. Тут Шарангович:”Он нас выгоняет!” Всех под руки с мансарды и вытолкнул. Потом Крохалев прибегает:”Ты что - нас матом послал?” Я говорю:”Пётр Серапионович, вы что? Я просто сказал “Оставьте меня одного, дайте самому подумать”. Не было ничего другого. И в мыслях. Вечером приезжаю домой, в общежитие, и у мена на стене над кроватью висит свежий приказ Эльвиры Петровны (хлопцы сняли его в институте с доски объявлений), что мне, дипломнику, строгий выговор.

А Вася… Снова комиссия пришла посмотреть, как мы пишем. Васи не было. Комиссия сделал замечания. И ушла. Крохалев потом вернулся в мастерскую и без Васи сделал ему поправки на дипломе. Назавтра Вася пришёл:”А что это такое? Кто это у меня колупался?” Я рассказал ему всё. Он снова мастихином всё снял и переделал по-своему. Так вот у нас было в институте. Диплом Вася защитил. Кажется, у него четвёка была.

ПЖ:- После диплома распределялись мы так. Я шёл вторым. Катя первой была. Она сразу Минск взяла. Я вторым шёл. Хотел взять Гродно или Брест. Но Вася попросил:”Давай я поеду в Гродно”. Я говорю:”Ты же минчанин. Ты женился. Потом всё равно в Минск вернёшься”. “Нет, - говорит, - хочу в Гродно”. Сидоркин поехал в Гомель, он родом из Костюковки, которая под Гомелем, как и Володя Степаненко. А я уже взял Могилёв. И оттуда в свои 27 лет пошёл в армию, на срочную службу. После армии я вернулся в Минск, в этот водоворот искусства.

Page updated

Report abuse